?

Log in

No account? Create an account
zakat

mycorrhiza


Про любовь, и про войну, и про охрану природы

Пузыри земли


Previous Entry Share Next Entry
Воспоминания Роберта Ласкаржевского о Николае Каверине.
zakat
mycorrhiza
Дорогие друзья, еще читающие жж! Я размещаю здесь записки замечательного человека и старого друга моей семьи Роберта Ласкаржевского. Они как бы продолжают и дополняют мемуары моего отца, которые я в свое время начала здесь вешать, еще с его - отца - ведома и согласия, и даже поощрения. Начало публикацийздесь:
http://mycorrhiza.livejournal.com/63706.html
Последняя публикация - и очень интересная, про байдарочные походы, обязательно прочитайте, в том числе чтобы знать, какими глазами Каверин смотрел на Ласкаржевского!
http://mycorrhiza.livejournal.com/65452.html#cutid1
Во всех публикациях есть ссылки на предыдущие и последующие, на всякий случай добавляю и их:
http://mycorrhiza.livejournal.com/64850.html
http://mycorrhiza.livejournal.com/65219.html
http://mycorrhiza.livejournal.com/38987.html
http://mycorrhiza.livejournal.com/64444.html

Далее под катом статья Ласкаржевского.

О Николае Каверине
    В феврале 2014 года на 81 году жизни умер Николай Вениаминович Каверин, известный российский вирусолог, академик РАМН. Помимо научных заслуг он был хорошим семьянином, отцом трех дочерей, человеком с широким спектром культурно-общественных интересов и отличным товарищем. Поэтому память о нем в кругу знавших Николая Вениаминовича (НВ) не выветривается и, более того, создает желание сложить отдельные воспоминания  о нем в осознанный портрет.
    На формирование НВ не могло не сказаться семейное окружение. Дядя по отцу, Лев Зильбер, видный микробиолог и создатель вирусной теории рака, неоднократно репрессированный в сталинские времена и, при этом, как с некоторой горделивостью утверждал НВ, ни разу не подписавший поклепы на себя, несмотря на принятые тогда свирепые методы следовательского давления.  Отец—Вениамин Александрович Каверин, весьма плодовитый писатель, автор очень популярного романа «Два капитана», продолжившегося в экранизациях и мюзиклизациях  до настоящего времени. Мать—Лидия Николаевна Тынянова, сестра крупного литературоведа и писателя Юрия Тынянова и сама автор нескольких книг. Жена—Наталья Николаевна, но не Гончарова , а Заболоцкая—дочь замечательного поэта Николая Алексеевича Заболоцкого, испытавшего сталинские репрессии в очень жесткой форме, на грани выживания. Соответственно, у НВ развился интерес к литературе, хороший вкус в этой сфере и либеральные предпочтения как в литературе, так и в общественной жизни. И сверх этих интересов была еще любовь к самодеятельному туризму в водно-байдарочном варианте. В этой области и в свое время он отличался склонностью к рискованным сплавам и, если бы выполнял оформительские туристские каноны, получил бы звание мастера спорта по туризму. Но при явной «графоманской жилке» писать туристические отчеты Николай не любил, и был известен в московских водно-туристических кругах именно за пройденные маршруты, а не за официально полученные разряды и звания. Круги эти были не особенно широкие, и покорители трудных рек сбивались в некое братство, которое кучковалось  в Московском городском клубе туристов, на концертах исполнителей авторской песни  или на домашних посиделках с демонстрацией кинофильмов на 8-миллиметровой пленке, слайдов, фотографий и соответствующим трепом.
    На такой посиделке  в квартире Кавериных я и познакомился с Николаем. Свел нас Виктор Брежнев, популярный в середине 60-х годов турист-плотогон и очень обаятельный человек. Мы все оказались связанными  с прохождением саянской Оки. Виктор сплавился по ней один из первых, поздней осенью 1964 года, на деревянном плоту. Это было отчаянное мероприятие, которое вполне могло закончиться трагически в безлюдном ущелье Архабом. Но бог миловал.  А в 1965 году Николай со своей группой сплавился по Оке на байдарках—тоже довольно рискованное дело из-за несоответствия хрупкого судна опасностям и мощи реки. В следующем, 1966 году, сплавилась наша группа из Перми на более подходящем судне, плоту с применением автокамер, который мы потеряли со всем снаряжением и потом четыре дня натощак выбирались «в люди». Так что при первой встрече зимой 1968-1969 годов нам всем было о чем вспоминать. Тем не менее я смущался появлением без приглашения в незнакомой семье. Брежнев успокаивал: «Да ты что! Николай будет рад!» И действительно, я забыл, кто еще присутствовал, что мы смотрели и что ели-пили, но ощущение доброжелательства сохранилось до сих пор. И более того, я, замученный при командировках в Москву поиском гостиниц, поинтересовался у хозяев—а нельзя  ли при необходимости переночевать  у них и получил приглашение в радушном тоне. Ну и, как говорится, пошло-поехало.
    Общение с Кавериными имело для меня еще один корыстный интерес, читательский. В доме была неплохая библиотека, через которую я познакомился впервые или расширил свое представление о пьесах Е. Шварца, поэзии М. Цветаевой и О. Мандельштама, «Опытами» М. Монтеня. Это была малодоступная, но прошедшая разрешительные советские рогатки литература. Еще больший интерес для меня представила литература неподцензурная: стихи И. Бродского, романы А. И. Солженицына «Раковый корпус» и «В круге первом», публицистический опус Роя Медведева «Перед судом истории», эссе академика Сахарова  «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании  и интеллектуальной свободе» и множество более мелких сочинений, последовательность во времени и авторов которых я уже не помню. Склонность к неподцензурной литературе проявилась у меня не потому, что я был  сознательным врагом советской власти—наоборот, в 1970 году я вступил в  КПСС—а потому, что у меня было инстинктивное, животное убеждение в моем праве на любую информацию, не являющуюся по техническим или оборонным причинам секретной. Налагаемые советской властью запреты на художественную литературу и публицистику я просто игнорировал, и не только читал, но и обсуждал прочитанное с пермскими друзьями-приятелями, а «Раковый корпус» и эссе Сахарова выпросил у Николая в Пермь и с помощью друзей перепечатал, действуя  почти открыто и расширительно.
    А по туристической деятельности наша пермская группа затеяла вместе с компанией Виктора Брежнева на 1970 год сплав-- первопрохождение  по реке Оби-Хингоу на Памире. Но совершали сплав мы не вместе, а параллельно. Наша группа встретила в середине маршрута «непроход», прекратила сплав и выбралась в Душанбе. Там мы узнали, что группа Брежнева тоже прервала сплав, но потом продолжила его  на новом плоту, и при дальнейшем сплаве Виктор погиб после переворота плота. По всему СССР прошел сбор денег для помощи семье Брежнева (у него за полгода до гибели родилась вторая дочь, а семья жила без родственной поддержки). А в моих контактах  с семьей Кавериных несчастье с В. Брежневым послужило упрочению отношений, также, как и еще один момент драматизации.
    Мои глуповатые действия с размножением неподцензурной литературы привлекли внимание КГБ, и в 1971 году через низовые партийные организации меня осадили и дали понять, что карать не будут, если я дам показания, у кого взял литературу. Я отнекивался и думал, что надо как-то осведомить Николая о ситуации, но не телефонно и не письменно, так как эти каналы, безусловно, контролировались. В конце- концов я решил слетать  в Москву, благо был туристический повод—наша группа опять собралась пойти на Оби-Хингоу, чтобы поставить памятник Виктору  в районе гибели.  Для сплава мы хотели использовать гондолы, изобретение Брежнева, которые остались  у калужских друзей Виктора. И вот я попросил товарища тихо-тайно купить билет на самолет (тогда, еще до эпохи терроризма, эта процедура была значительно проще), и на субботу-воскресенье частным образом улетел в Москву, переночевал у Кавериных, на следующее утро укатил в Калугу за гондолами, а в понедельник вышел на работу. Позднее при каком-то контакте с чекистами мне сказали: «Ты что, думаешь, что мы не знали, что ты полетел в Москву предупреждать того, кто давал тебе крамолу?»
    При встрече с Николаем я опасался, что он будет возмущен моим бестолковым поведением, тем, что я его «подставил». Но он отнесся к моей информации вполне спокойно, хотя подтвердил, что давать показания в КГБ об источнике получения  литературы нежелательно.
    Вскоре меня на парткоме вышибли из партии, в сентябре подтвердили решение при рассмотрении моей апелляции  в обкоме партии, после чего я полетел догонять товарищей,  неделей раньше  отправившихся на Оби-Хингоу. . Памятник мы поставили, Оби-Хингоу проплыли , и постепенно жизнь «устаканилась».  Контакты с Николаем продолжались при моих наездах в Москву, хотя со временем мои гостиничные проблемы в столице снялись после организации у моих смежников ведомственной гостиницы, а бывшая неподцензурная литература при перестройке  стала общедоступной. Так что контакты поддерживались просто взаимным интересом и приятностью общения, при котором я всегда ощущал в Николае старшего товарища, более образованного и подпитываемого общением со многими нерядовыми людьми. При этом его всегда отличали основательность, действительно академическая,  и обязательность. Эти качества подтверждались и в нашей переписке между моими наездами в Москву. Переписка шла рутинным рукописным  («древнеегипетским» по выражению Николая) способом, так как я завел компьютер только в конце нулевых годов. Я приведу несколько обширных цитат  из сохранившихся  писем, которые характеризуют не только основательность и обязательность Николая, но и его взгляды на некоторые проблемы.
    Однажды я сообщил ему о встрече  «общественности» Перми с Натальей Дмитриевной Солженицыной (она приезжала в  мае 2009 года на постановку в местной опере спектакля с либретто по солженицынским мотивам) и ее реакции на вопрос о том, является ли М. Ходорковский политическим заключенным. Наталья Дмитриевна тогда сказала, что Ходорковский участвовал в подковерной политической борьбе, а такие борцы караются в любых странах. В ответном письме Николай не поленился написать целую страницу.
    «К Н. Д. Солженицыной  я отношусь с большим уважением. Один раз разговаривал с ней , вернее, с  самим А. И. и с ней—на похоронах Лидии Корнеевны Чуковской.  Она очень достойный человек, но к ее ( и А. И.) единомышленникам я себя отнести не могу. Вот и ее ответ насчет Ходорковского очень характерный--что «подковерная борьба за власть везде карается».   Она, прожив много лет в Штатах, думает как советский человек, что  открытая борьба за власть в западных странах—это так, для видимости, а настоящая борьба за власть там «подковерная», как в СССР, да еще и карается. Но, правда, и вопрос довольно бессмысленный, хотя то и дело звучит. По-моему, это на Западе можно рассуждать в таких терминах. А у нас дело проще.  Ходорковский сидит, а Абрамович не сидит. Почему? Потому что Абрамовичу сказали, что надо продать Сибнефть по дешевке, он и продал.  И откаты платит исправно.  А Ходорковский отдать Юганскнефтегаз  Сечину не захотел, откаты платить тоже не хотел (ввел европейскую открытую бухгалтерию). Словом, вые…ся, вот и сидит. Потому что вел себя, как небитый фраер. Ну, а на западный манер можно сказать, что он вел себя как свободный человек в несвободной стране, и тогда, конечно, он политический заключенный.»
    Между прочим, на пермской встрече  с Натальей Дмитриевной , получая автограф на книге Александра Исаевича, я спросил у нее: « Верил  ли А. И. в Россию в тютчевском смысле этого слова?» и получил мгновенный ответ—видимо, тема была «на слуху»--«В последние годы все меньше».
    В это же время я прочитал сборник Николая Шмелева «В поисках здравого смысла» (из-во «Весь мир», М. ,2006).  В сборнике Шмелев, академик, экономист, директор Института Европы РАН и талантливый беллетрист (увы, умерший в 2014 году), собрал свои статьи о проблемах России, начиная со знаменитых «Авансов и долгов» ( Новый мир, 6, 87)  до «Россия в середине ХХI века: возможные сценарии будущего (вместо заключения)». Сборник впечатлил меня, я отписал Николаю про свое восприятие и получил обстоятельный ответ.
    «Куски из Шмелева я прочитал. Он тоже советский человек.  Ты не думай, что я себя не отношу к этой категории. Я тоже советский—если меня спрашивают, какие радиостанции я слушаю, я всегда отвечаю, что слушал при советской власти «Свободу» и «Немецкую волну», так и теперь их слушаю. А Шмелеву я хочу возразить по 7 пунктам.

  1. Он пишет, что нынешняя «демократическая» революция по социальной цене сопоставима с Октябрьской, коллективизацией и террором 1937-38 годов.  То-есть он приравнивает убыль населения в результате снижения рождаемости и высокой смертности к массовым депортациям, иассовым расстрелам и голодной смерти миллионов людей. С этим никак нельзя согласиться. Да и вообще –эта самая цена демократической революции—почему-то ее не платят  ни Чехия, ни Эстония. Может быть, это цена не «революции» , а ее отсутствия в России?

  2. «Своекорыстный интерес, произвол…борьба за геополитическое пространство—все это как было, так и остается движущей силой международных отношений». Так ли? В Западной Европе с 1945 года не было ни одной войны, уже 64 года—впервые за всю европейскую историю.

  3. Шмелев предвидит выход Китая на первое место в мире в научно-технологической сфере.  Пока ни малейших признаков этого нет—там все производится по западным технологиям, кроме, конечно, традиционных китайских товаров.

  4. Россию «ждет подчиненная, подсобная  роль», если она присоединится хоть к Китаю и его союзникам, хоть к США и Евросоюзу. Вот только что Ирландия  не дала Евросоюзу принять европейскую конституцию.  У Ирландии—неподчиненная роль, а у России почему-то будет подчиненная. Ясное дело—если не сможет давать директивы, значит, у нас будет «подчиненная роль».

  5. «Ощутимая уже сегодня подспудная борьба между США и Китаем за доступ в перспективе к разработке российских энергосырьевых ресурсов». США не проявляют никакого интереса к российским энергосырьевым ресурсам и никогда не проявляли. Они не получают из России ни нефти, ни газа. Они даже с Ближнего Востока почти ничего не получают, у них другие поставщики. А Китаю нечего бороться за российские ресурсы—Россия  стремится продавать их Китаю в возможно большем количестве.

  6. «В стране всерьез приступили…к строительству демократического общества». Не приступили и не приступят, по крайней мере в ближайшей перспективе.

  7. В предыдущем разделе, до «Заключения»: «Уникальную, не существующую нигде в мире, формулу  деления доходов между нефтяными магнатами и обществом». Автор имеет в  виду в виду, что доходы уходят магнатам, а общество получает шиш. На самом деле российская формула действительно уникальная—нигде так не грабят нефтедобывающие компании, нигде нет такой «цены отсечения», при которой у компаний не остается средств на ведение геологоразведочных работ, а все деньги поступают в бюджет, где в значительной  степени разворовываются, но отнюдь не магнатами. А магнаты вот уже 15 лет держат на плаву всю российскую халявную экономику».

В разборе Николаем позиций  Н. Шмелева с чем-то можно поспорить, в чем-то подивиться прозорливости( в частности, насчет развития демократии в России), но в любом случае вызывает уважение взвешенность, аргументированность, обстоятельность ответа.  Такой подход очень характерен для НВ. Я, пожалуй, только в одном случае видел, что у него преобладает эмоциональный подход—в отношении к В. В. Путину. К нашему президенту Николай испытывал какое-то органическое неприятие, причем задолго до того,  как  сформировалось, при поддержке изрядной доли населения, нынешнее оголтелое восхваление Путина ура-патриотами и  ангажированными телеобозревателями под соусом «крымнаш» и не менее оголтелая ненависть к нему определенных либеральных кругов (В. Шендерович, покойная Новодворская, В. Ерофеев, Е. Киселев и другие большевики от либерализма). У Николая было что-то именно органическое, просто лицо Владимира Владимировича в телевизоре вызывало у него идеосинкразию.
    Но это частность, перефразируя корифея всех наук , в языкознании познавшего толк, «Путины приходят и уходят, а народ российский остается». Есть более серьезные мировоззренческие вопросы, например, в другом сохранившемся письме Николай выразил  свое отношение к религии. Как-то я смотрел телеперед ачу про очень любимого мной драматурга и сказочника Евгения Шварца, в которой  ведущий что-то упомянул про его набожность. Я был удивлен, запросил Николая и получил ответ (от 11. 02. 2008).
      «Теперь про Шварца.  Правду сказать, твой вопрос застал меня врасплох. Я понятия не имел, был ли Шварц верующим. Пришлось спросить Наташу. Она говорит—был. И верующий, и крещеный во вполне православном варианте. Впрочем, в церковь не ходил, и постов не соблюдал. Кроме того, его жена, Екатерина Ивановна, к религии была не то лько что равнодушна, а даже питала к явным проявлениям религиозности некоторое легкое отвращение. При этом жили они душа в душу. Еще Наташа говорит, что мать Евгения Львовича была очень религиозной, а он ее очень любил, и его религиозность, так сказать, первоначально шла от нее. Так что ведущий «Библейског сюжета», был , возможно, скорее прав, чем неправ. Впрочем, я передачу не смотрел (я-то, уж точно, не  религиозен), и что ведущий усмотрел у Шварца—не знаю.»
   Мне было приятно узнать, что Николай не поддался нынешней российской моде на православие и всякую мистику, сохранил, подобно  известным ученым— С. Капице, нобелевским лауреатам Ж. Алферову, В. Гинзбургу и другим—именно научное, или, применяя подпорченное  марксистко-ленинской философией определение—материалистическое мировоззрение.
    При всей серьезности, академичности подхода к рассмотрению научных и общественных проблем Николай вполне мог отнестись к ним с юмором, позадираться в споре, пошутить. Для примера приведу отрывок из его рассказа о своем бывшем директоре Института вирусологии В. М. Жданове (опубликован в сборнике воспоминаний о нем).
    «Впрочем, под видимой лояльностью, естественной для человека, занимающего видное место в научной иерархии, у Виктора Михайловича скрывалась необычайная широта взглядов. Однажды он почему-то ехал на работу не в машине, а  на автобусе…Виктор Михайлович и Саша Калмансон сидели рядом, а я за ними. Виктор Михайлович довольно увлеченно рассказывал Саше о райкомовской лекции по внешней политике. Речь шла о странах социалистического лагеря. Вот такие-то страны—это страны социалистической ориентации. А такие-то—реального социализма. Народно-демократическая республика Южного Йемена—это ориентация, а Монгольская Народная Республика—это развитый. Мне стало скучно, и я спросил: «Виктор Михайлович, а вот Пол Пот—это социалистическая ориентация или реальный социализм?»  Пол Пот, вождь красных кхмеров, к этому времени уже не был другом Советского Союза, его дружины, перебившие мотыгами больше миллиона камбоджийцев, были рассеяны вьетнамской армией.  Виктору Михайловичу мой бестактный вопрос не понравился. Он что-то пробормотал и продолжал говорить с Сашей. Но я не успокоился. Просунув голову между собеседниками, я спросил: «Так я не понял, Виктор Михайлович, Пол Пот—это какой социализм?» Виктор Михайлович обернулся ко мне и тихо, но внятно сказал: «Это реальный, развитый. Далеко зашедший.» И тут же, без паузы, продолжал излагать Саше райкомовскую лабуду.»
    В середине 2013 года Николай неожиданно заболел. Как выяснилось, образовалась мозговая опухоль. Ее удачно прооперировали в Москве, а реабилитироваться после операции НВ перевезли к дочери в США., где он через полгода умер—опухоль оказалась злокачественной. Смерть Николая для меня оказалась неожиданной, так как наша компьютерная переписка возобновилась буквально через две недели после операции и продолжалась до роковых дней. На свои письма я, как всегда, получал ответ в этот же день. Прах Николая остался в Штатах, там же семь внуков-внучек, а в России-- мемориальная доска, установленная в Институте вирусологии и светлая память о  Николае Каверине у еще живых друзей. Ну и, конечно, десятка два заметок в интернете, в том числе автобиографические очерки НВ.



           Р. Ласкаржевский


 
    Еще статья Роберта Ласкаржевского есть тут:
http://mycorrhiza.livejournal.com/67845.html
А вот фотография мемориальной доски в Москве и могилы в Нэшвиле:

doska
-ä-+-é-+


  • 1
Хорошо написано.

  • 1